Возвращение украинских детей и защита детства в условиях войны – интервью с Ванессой Фрейзер
В рамках принятой Генеральной Ассамблеей ООН резолюции Организация использует добрые услуги Генерального секретаря для содействия возвращению украинских детей и координации международных усилий по этому вопросу. Специальный представитель Генсека ООН по вопросу о детях и вооруженных конфликтах Ванесса Фрейзер получила мандат на взаимодействие с российскими властями, координацию работы учреждений системы ООН, получение доступа к украинским детям и привлечение государств-членов к поиску решений в интересах каждого конкретного ребенка.
Недавно Фрейзер посетила Украину и Россию, где провела переговоры по вопросам защиты детей и реализации этого мандата. В интервью Евгении Клещевой из Службы новостей ООН в преддверии Международного дня невинных детей – жертв агрессии она рассказала о ходе этих обсуждений, увиденном по обе стороны линии фронта и о том, почему интересы ребенка должны оставаться главным ориентиром при принятии любых решений.
Евгения Клещева: Недавно вы вернулись из Украины. Что больше всего поразило вас в том, как война влияет на детей и их семьи?
Ванесса Фрейзер: Война на территории Украины очень тяжелая. Дети страдают непропорционально сильно, особенно когда речь идет об образовании. Необходимо понимать, что война началась сразу после пандемии COVID-19. Дети уже провели два года на дистанционном обучении, а затем некоторым из них пришлось продолжать учиться онлайн. Наверное, это произвело на меня самое сильное впечатление, потому что когда мои дети учились дистанционно, и я с нетерпением ждала, когда школы хотя бы частично вернутся к очному формату.
При этом усилия правительства Украины и местных властей при поддержке ЮНИСЕФ и неправительственных организаций просто невероятны. Реализуются удивительные проекты. Речь идет о многочисленных подземных школах, школах, расположенных в метро. Меня впечатлила целеустремленность властей в вопросах обеспечения непрерывного образования.
ЕК: Вы также посетили Россию. Какими были ваши основные послания российским властям?
ВФ: Когда я отправилась в Россию, у меня было две роли. Как Спецпредставитель я говорила непосредственно о шести тяжких нарушениях прав детей в условиях вооруженных конфликтов. Российские ВС включены в соответствующий список за два вида серьезных нарушений – убийства и нанесение увечий детям, а также нападения на школы и больницы.
Резолюции Совбеза, определяющие наш мандат, совершенно четко указывают, что если сторона конфликта включена в такой список, единственный способ быть из него исключенной – заключить с ООН план обязательств с четкими сроками, направленный на прекращение и предотвращение грубых нарушений. При этом их выполнение должно быть подтверждено ООН. Наши обсуждения были посвящены выработке таких обязательств.
Вторая моя роль была связана с резолюцией Генассамблеи о возвращении украинских детей, местонахождение которых остается неизвестным. Она поручила использовать добрые услуги Генерального секретаря для достижения четырех результатов. Это координация деятельности учреждений ООН, взаимодействие с РФ, получение доступа к украинским детям, где бы они ни находились, и вовлечение государств-членов в этот процесс.
Генеральный секретарь принял решение, что его добрые услуги в данном вопросе будут осуществляться через мое подразделение. Поэтому во время пребывания в России я также проводила соответствующие обсуждения. Мне был предоставлен доступ к некоторым украинским детям, организованный российской стороной.
ЕК: Можете ли вы рассказать о прогрессе в отношении обязательств и реализации резолюции?
ВФ: Да. Российская Федерация была открыта к обсуждениям. Разумеется, предстоят дальнейшие переговоры. Однако российская сторона в одностороннем порядке предложила ряд обязательств, которые готова взять на себя. Это позитивный сигнал.
Что касается обсуждений по вопросу украинских детей, местонахождение которых остается неизвестным, у меня состоялись конструктивные переговоры с уполномоченной по правам ребенка. Их необходимо продолжать. Каждый случай является индивидуальным. Когда принимаются решения, они должны основываться исключительно на наилучших интересах конкретного ребенка.
ЕК: ООН не имеет возможности проверить масштаб последствий конфликта на территории РФ. Вам удалось посетить Белгород. Что вы там увидели?
ВФ: Разумеется, это не была миссия по проверке фактов. Такие миссии должны проводиться в соответствии с очень строгими процедурами. Тем не менее для нас было крайне важно находиться там. Россия предоставила нам широкий доступ к детям, их опекунам, врачам и вынужденным переселенцам. В Белгороде я посетила несколько школ, детский сад и спортивный центр. Я также посетила детскую больницу. Врачи рассказали мне о характере травм, с которыми им приходится работать, и о случаях гибели, свидетелями которых они стали.
Эта война должна закончиться как можно скорее. Она вообще не должна была начинаться.
Когда идет война, жертвы есть с каждой стороны. Поэтому очевидно, что есть и российские жертвы, хотя мы не можем их подтвердить, поскольку не имеем необходимого доступа. Соответственно, мы не можем назвать точные цифры. Но очевидно, что на территории России в результате этой войны также гибнут дети. Я встретилась с ребенком, потерявшим почку в результате атаки беспилотника. Были и другие случаи, о которых нам рассказывали сами дети.
В рамках нашего мандата мы не рассматриваем вопрос о том, кто является нападающей стороной, а кто защищается. Для нас важно то, что дети погибают в результате войны – независимо от того, где это происходит и кто несет ответственность. Очевидно, что и в России есть жертвы. Для нас было важно лучше понять ситуацию.
ЕК: Дети Украины, как вы уже сказали, годами живут в условиях войны – с постоянными сиренами, перемещением, неопределенностью. Какие долгосрочные психосоциальные последствия вызывают у вас опасения?
ВФ: Я посетила обе стороны линии фронта, и ситуация на украинской стороне, безусловно, гораздо более тяжелая. Я побывала непосредственно у линии фронта. Я посетила не только Харьков, но и Золочев – фактически настолько близко к линии фронта, насколько это возможно. Мне было важно увидеть, через что проходят украинские дети, потому что для подготовки наших докладов крайне важно иметь личный опыт и непосредственные наблюдения.
В Харькове у детей больше возможностей пользоваться подземными укрытиями, поскольку город изначально был построен таким образом. Там сохранились еще советские противоатомные убежища. Кроме того, в городе есть огромные станции метро. За последние годы была проделана огромная работа по переносу многих видов деятельности под землю. Например, все мои встречи с украинскими чиновниками проходили в подземных помещениях.
Одна из школ в метро, которую я посетила, открылась только в январе. До этого дети шесть лет учились дистанционно. Они были счастливы иметь возможность общаться друг с другом. Однако даже сейчас они не проводят в школе полный день из-за нехватки места. Социальное взаимодействие, возможность играть – все это является важной частью развития и помогает преодолевать травмы войны.
В Харькове сирены звучат практически непрерывно. Невозможно проводить занятия в наземной школе и спускаться в укрытие, потому что делать это пришлось бы непрерывно весь день. Поэтому приходится находиться под землей постоянно. Это производит удручающее впечатление.
В прифронтовом Золочеве, который мы посетили, нет крупных подземных сооружений, как в Харькове. Дети по-прежнему учатся дистанционно, но у них есть возможность посещать общественные укрытия, которые благодаря ЮНИСЕФ и ряду доноров были преобразованы в специальные пространства. Там они могут поговорить с психологами, заниматься арт-терапией, участвовать в спортивных мероприятиях. Также проводятся занятия по минной безопасности, что крайне важно, поскольку Украина, вступившая уже в пятый год войны, считается одной из наиболее заминированных и загрязненных взрывоопасными предметами стран мира.
Мы встретились с несколькими детьми, которые хотели поделиться со мной своими историями. Некоторые из них были очень тяжелыми. Я познакомилась с 12-летней девочкой, которая за два дня до нашей встречи сидела дома за письменным столом и занималась уроками. Затем она встала и пошла на кухню за стаканом воды. И в тот момент место, где стоял ее стол, подверглось удару.
Она была так потрясена, что не могла об этом говорить. Ее мама рассказывала эту историю, пока девочка постепенно не почувствовала себя достаточно уверенно, чтобы тоже начать общение. Она понимала, что если бы не пошла за водой, то в тот день уже не смогла бы разговаривать с нами. Это оставляет неизгладимое впечатление. И когда мы рассказываем одну историю, нужно помнить, что за ней стоят сотни других.
ЕК: Есть ли группы детей, которые, по вашему мнению, особенно уязвимы – например, дети с инвалидностью – и которым требуется особое внимание?
ВФ: К сожалению, дети с инвалидностью всегда находятся в более уязвимом положении. Вместе с тем меня очень впечатлили украинские проекты, потому что они были полностью доступны для людей с ограниченными возможностями.
Дети не должны выбирать между безопасностью и образованием.
Кроме того, необходимо учитывать, что многие дети получили тяжелые ранения в результате обстрелов, и число детей с инвалидностью увеличивается. Поэтому одним из ключевых направлений нашей информационной работы является необходимость учитывать вопросы доступности при восстановлении инфраструктуры. Это должно закладываться на этапе планирования, поскольку число детей, получивших увечья, растет. И с украинской стороны мы увидели серьезное внимание к этому вопросу.
ЕК: Видите ли вы возможности для гуманитарного взаимодействия между сторонами по вопросам, связанным с детьми?
ВФ: Когда я посетила Белгород, меня поразило то, что Белгород находится ближе к Харькову, чем к Москве. В более мирные времена между двумя городами существовало тесное взаимодействие. Жителю Белгорода было проще поехать в Харьков за какой-либо услугой или товаром.
У меня также была возможность посетить православный храм и поговорить со священником. Он рассказал нам, насколько тесно переплетены семьи по обе стороны границы. Многие уроженцы Белгорода состоят в браке с уроженцами Харькова. Поэтому на человеческом и личном уровне здесь присутствует совершенно особая эмоциональная составляющая. Это не просто война – это война между сообществами и людьми, которые по многим причинам были очень близки друг другу. Это чувствуется. Чувствуется эта печаль.
ЕК: Считаете ли вы, что защите детей уделяется достаточно внимания?
ВФ: Да. И особенно я должна сказать об Украине. Там действует совместный план по защите детей, и он очень успешен. Мы видим, что он действительно работает. Несмотря на то, что атаки со стороны России продолжаются постоянно и их интенсивность остается высокой, число пострадавших детей не растет такими темпами, как могло бы расти с учетом масштаба атак. И мы определенно должны использовать этот план как пример для других.
В Белгороде мы также увидели серьезные меры защиты. Например, школы оборудованы противодроновыми сетями. Все окна покрыты специальной противоосколочной пленкой, потому что стекла могут разлететься и ранить детей, даже если школа не являлась целью атаки. Во всех школах, которые мы посетили, подвалы были переоборудованы в укрытия с запасами воды и продовольствия. Регулярно проводятся тренировки по действиям в чрезвычайных ситуациях.
Таким образом, обе стороны уделяют внимание защите своих детей. Однако им необходимо уделять больше внимания защите детей другой стороны. Например, в ходе обсуждений с Россией мы подчеркивали важность осторожного подхода к выбору вооружений при проведении операций. Кассетные боеприпасы, например, широко используются обеими сторонами. Мы видим большое число жертв в результате их применения, особенно среди детей. То же касается мин. Дети особенно уязвимы перед минной опасностью по разным причинам – иногда они просто начинают играть с такими предметами, не понимая, что это.
Поэтому мы призываем стороны планировать свои действия таким образом, чтобы защищать детей друг друга. Российская сторона при проведении операций должна учитывать, какие именно виды вооружений используются. Если целью является военный объект и известно, что поблизости находятся школа или больница, необходимо применять такие средства, которые позволят поразить только военную цель и не нанесут ущерба гражданским объектам.
ЕК: Какие шаги, по вашему мнению, международное сообщество должно предпринять сейчас для более эффективной защиты детей?
ВФ: Я считаю, что необходимо сделать еще очень многое, прежде всего в сфере образования. Замечательно видеть, что так много доноров оказывают поддержку в этой области. Дети не должны выбирать между безопасностью и образованием.
Образование станет важной частью восстановления. Оно необходимо для построения устойчивого мира. Дети должны получить образование, потому что именно они станут лидерами, которым предстоит этот мир поддерживать и развивать. Поэтому тот факт, что вопросам непрерывного образования уделяется большое внимание, чрезвычайно важен. Эту работу необходимо продолжать.
ЕК: Есть ли еще послания, которые вы хотели бы донести?
ВФ: Я повторю то, о чем постоянно говорит Генеральный секретарь: необходимо прекращение огня, необходимо найти решение путем переговоров. Речь идет о сообществах, которые очень похожи друг на друга, хорошо знают друг друга и на протяжении всей своей истории и культуры были тесно связаны между собой.
Дети несут на себе разрушительные последствия решений, которые принимают взрослые. Мы видим это в каждом конфликте. Эта война должна закончиться как можно скорее. Она вообще не должна была начинаться.